Текст в том современном, актуальном смысле, который мы пытаемся придать этому слову, принципиально отличается от литературного произведения…

Текст в том современном, актуальном смысле, который мы пытаемся придать этому слову, принципиально отличается от литературного произведения:
это не эстетический продукт, это означивающая практика;
это не структура, это структурация;
это не объект, это работа и деятельность;
это не совокупность обособленных знаков, наделенная тем или иным смыслом, подлежащим обнаружению, это диапазон существования смещающихся следов;
инстанцией Текста является не значение, но означающее в семиологическом и психоаналитическом употреблении этого термина.

Эротика как таковая — та, которой могут научить нас писатели вроде Сада, а в наши дни психоанализ, — начинается и кончается с появлением частичного, раздробленного, фрагментированного тела, когда значимыми являются лишь некоторые его части; эротическое тело как бы никогда нельзя собрать воедино.

Эротика как таковая — та, которой могут научить нас писатели вроде Сада, а в наши дни психоанализ, — начинается и кончается с появлением частичного, раздробленного, фрагментированного тела, когда значимыми являются лишь некоторые его части; эротическое тело как бы никогда нельзя собрать воедино.

Миф о многоликости — связанный, по-видимому, с любой мифической рефлексией об одежде, как это подтверждает множество сказок и пословиц, — чрезвычайно живуч в литературе Моды…

Миф о многоликости — связанный, по-видимому, с любой мифической рефлексией об одежде, как это подтверждает множество сказок и пословиц, — чрезвычайно живуч в литературе Моды; умножение личностей в одном человеке всегда рассматривается ею как признак могущества; строгая — это вы; мягкая — это тоже вы; благодаря мастерам моды вы обнаружите, что можете быть и той, и другой, вести двойную жизнь; это древний мотив переоблачения, главный атрибут богов, полицейских и бандитов.

Конечно, вы можете судить о философии от имени здравого смысла; но беда в том, что ни «здравый смысл», ни «чувство» ничего не понимают в философии, а вот философия-то понимает их очень даже хорошо. Вам не объяснить философов, а вот они вас объясняют.

Конечно, вы можете судить о философии от имени здравого смысла; но беда в том, что ни «здравый смысл», ни «чувство» ничего не понимают в философии, а вот философия-то понимает их очень даже хорошо. Вам не объяснить философов, а вот они вас объясняют.

В нашем искусстве, и особенно в искусстве кинематографа, промежуток между означающим и означаемым очень мал; это семиология не символики, а прямых аналогий;< Наша киносемиология не опирается ни на какой код…

В нашем искусстве, и особенно в искусстве кинематографа, промежуток между означающим и означаемым очень мал; это семиология не символики, а прямых аналогий;< Наша киносемиология не опирается ни на какой код; она изначально рассматривает зрителя как бескультурного и стремится предъявить ему полную имитацию означаемого (между тем в истории нашего театра бывали и символистские периоды).В нашем современном искусстве риторика дискредитирована, в отличие от других типов искусства, где условность в чести.<При внешней видимости свободы и естественности наше семиологическое искусство так и принуждает творца к тавтологии, в рамках которой изобретательность одновременно и обязательна, и ограниченна; отказ от условности влечет за собой строжайшее соблюдение естественности. Таков парадокс нашей семиологии зрелищ: она принуждает непрерывно изобретать новые слова, но не позволяет создать ни одного абстрактного понятия.

Мода одновременно и слишком серьезна и слишком легкомысленна, и в такой игре искусно дополняющих друг друга эксцессов она находит выход из фундаментального противоречия…

Мода одновременно и слишком серьезна и слишком легкомысленна, и в такой игре искусно дополняющих друг друга эксцессов она находит выход из фундаментального противоречия, которое все время грозит разрушить ее ненадежные чары: в самом деле, Мода не может быть буквально серьезной, это значило бы пойти наперекор здравому смыслу (к которому она принципиально почтительна), обычно считающему деятельность Моды досужими пустяками; но она не может быть и ироничной, подвергая сомнению свою собственную суть

Впрочем, вполне вероятно, что это совмещение слишком серьезного и слишком легкомысленного, на котором основана риторика Моды1, просто воспроизводит в сфере одежды мифическую ситуацию Женщины в западной цивилизации — существа одновременно возвышенного и инфантильного.

Бытие обладает номинативной привилегией (никакому Борхесу не вообразить язык, в котором говорить о вещах значило бы начисто отрицать их, где требовалось бы добавлять специальную утвердительную частицу, чтобы они существовали).

Бытие обладает номинативной привилегией (никакому Борхесу не вообразить язык, в котором говорить о вещах значило бы начисто отрицать их, где требовалось бы добавлять специальную утвердительную частицу, чтобы они существовали).

В целом рифма есть нарушение дистанции между синтагмой и системой; в её основе — сознательно достигаемое напряжение между принципом сходства и принципом различия; рифма — это своего рода структуральный скандал.

В целом рифма есть нарушение дистанции между синтагмой и системой; в её основе — сознательно достигаемое напряжение между принципом сходства и принципом различия; рифма — это своего рода структуральный скандал.

…небольшой психоанализ из области национального быта. Известно, что стрижка у парикмахера может переживаться как кастрация (отсюда панический страх детей перед этой безболезненной процедурой).

…небольшой психоанализ из области национального быта. Известно, что стрижка у парикмахера может переживаться как кастрация (отсюда панический страх детей перед этой безболезненной процедурой). Во французских парикмахерских на клиента надевают накидку с рукавами, оставляющую свободными руки, соответственно во время стрижки он может держать перед собой красочный иллюстрированный журнал — предмет-фетиш, замещающий подвергающийся угрозе фаллос. В русских парикмахерских накидки не имеют рукавов, и клиенту отказано в такой культурной субституции — ему остается лишь держать руки под накидкой, в позе то ли защитной, то ли онанистской…

Из всего присущего богам наибольшее моё сочувствие вызывает то, что они не могут покончить жизнь самоубийством.

Из всего присущего богам наибольшее моё сочувствие вызывает то, что они не могут покончить жизнь самоубийством.

Слабый боится не врага, а друга. Он бестрепетно повергает врага, но, как слабый ребенок, испытывает страх непреднамеренно ранить друга. Слабый боится не друга, а врага. Поэтому ему повсюду чудятся враги.

Слабый боится не врага, а друга. Он бестрепетно повергает врага, но, как слабый ребенок, испытывает страх непреднамеренно ранить друга. Слабый боится не друга, а врага. Поэтому ему повсюду чудятся враги.